Шестимиллионный Пролежень или Голубая Эмма.



Чтиво на ночь!

Много букв, но захватывает


Бабушка корчилась от острой боли в животе, но татуировка настолько заинтриговала врача, что тот нарушил классический порядок опроса больного и первым вопросом спросил, откуда у неё эти цифирки? Оказалось из самого знаменитого места — из экстерминационного лагеря Аушвиц. Старший лейтенант Барашков аж подпрыгнул от любопытства. Не часто встретишь выжившего узника, ведь из шести с небольшим миллионов европейских евреев в живых остались в лучшем случае тысячи — капля в море. Ещё большей редкостью было встретить выжившего узника в России. С Восточного фронта поезда смерти мало шли, «полное и окончательное решение» обычно принималось на месте, вспомнить хотя бы киевский Бабий Яр или овраги Коростени.

Потом многие из тех, кто уцелел, оказались на территории союзников и к тем же союзникам перебрались на постоянное место жительства. Америка и Британия депортировали назад к Сталину громадное количество советских военнопленных, но евреям позволяли оставаться. В общем, было чего у бабушки пораспрашивать. Но тут подошёл профессор и зелёному адъюнкту Барашкову пришлось унять свою непомерную любознательность и перевести разговор в конструктивное, то бишь медицинское русло. Итак, Эмма Ааароновна, когда заболело, где и как, что принимали, чем хворали?

Если судить по ответам на все Барашковские вопросы, то у бабули вероятнее всего аппендицит. Старлей принялся старательно мять ей живот, проверять симптомы. Классическим такой аппендицит назвать нельзя, но всё равно похоже. Боль в спину отдаёт — «аппендюк» наверное забрюшинный или ретроцекальный.Одна только странность в анамнезе — бабка утверждала, что подобные боли, только не такие сильные, периодически беспокоят её, ну этак лет сорок. Тогда Барашков такому странному факту никакого значения не придал. Небось по молодости у неё бывали какие-нибудь мезодениты, или болел правый яичник, да и банальная кишечная инфекция могла давать похожую картину. У бабки небось склероз, вот спустя много лет и считает любую случавшуюся боль в животе «такой же». Без шуток — в хирургии «сорокалетних» хронических аппендицитов не бывает.

Так, с диагнозом более-менее понятно, экспресс-анализ крови пришёл, можно докладывать профессору. Профессор выслушал адъюнкта и со всем согласился. Раз там ничего особенного нет, давай-ка, молодой человек, сам делай операцию. Случай как раз «учебный», великого опыта не требует. Старший лейтенант моется, берёт себе в ассистенты кого-то из старшекурсников и становится к столу. Учитывая возраст пациентки, решают оперировать под общим обезболиванием. Подошёл анестезиолог, минутка и бабушка в наркозе. Ну с Богом, начали!

Когда вскрыли брюшную полость, первое, что удивило старлея, это нормальный отросток. Из тех, что на жаргоне «синими» называют. Никакие они не синие, в смысле не посиневшие, а нормальные, бледные, без малейших признаков воспаления. И лежал такой отросток не ретроцекально, а открыто. Бери — не хочу. Барашков уже решил его вырезать, так, на всякий случай, чтобы хоть как-то оправдать операцию, но тут его внимание привлекло нечто непонятное. Как раз, где слепая кишка прилегает к брюшной стенке, была заметна некоторая припухлость. Эх, жаль разрез маленький! Не зря говорят, большой хирург — большой разрез. А мы, браток, с тобой пока мелковатые…

Старлей уже вслух укорял себя. Потом вспомнил, что для ассистента он ведущий хирург, смутился и с чувством долга будущего преподавателя взялся учить: «Смотрите, слушатель, да там похоже какой-то желвак. Поэтому не будем гнать лошадей. Не зря бабка сорок лет на боли в этом месте жаловалась. Там за слепой кишкой, скорее всего сидит набухший лимфоузел. А может и опухоль… Короче, рассечём этот бугорок, возьмём кусочек для патанатомов — пусть злокачественное новообразование исключат. Хотя похоже, что там особых проблем нет — видишь какой компактный инфильтарат. Сделать такое легче, чем „аппендюк выстричь“. Кстати, сам аппендикс трогать не будем — нужды в этом нет. Понял? Тогда приступим».

Ассистент придавил слепую кишку и за ней сразу проступило нечто компактное, твёрдое и «холодное». «Холодное» не на ощупь. На ощупь оно такое же тёплое, как и всё внутри живота. На хирургическом жаргоне «холодным» называют то, что не имеет признаков острого воспаления. Баршков смело чиркнул по инфильтрату скальпелем. Скальпель упёрся во что-то, потом соскочил с характерным лёгким скрежетом, что назывется железом по стеклу. Старлей удивлённо хмыкнул. Ранка практически не кровила — стенки действительно оказались склерозированными, словно старый рубец. Похоже, что злокачественной опухолью здесь и не пахло — у них рост обычно инвазивный, въедливый, когда опухоль буквально прорастает в окружающие ткани. Ободрившийся Барашков отступил на сантиметр и небольшим полукруглым разрезом обошёл непонятный инфильтрат. Потом в этот разрез засунул палец, тупо подобрался под этот комочек и буквально вылущил нечто, размером с грецкий орех. Вот так, легко и просто! Всё же большой хирург с Барашкова вполне может получиться.

«Ого, какая твёрдая! Фиброма, должно быть. В любом случае опухоль доброкачественная» — прокомментировал довольный старлей, держа находку на ладони. Операционная медсестра подставила эмалированную плошку, и Барашков довольно небрежно стряхнул туда красный шарик. «А чего оно такое… скрипучее. Там что, бляшка? Ну, холестериновая. Или внутри кальцинировано всё?» — предположил ассистент. Баршков хмыкнул: «А кто его знает! Если б у старушки махровый атеросклероз был, то бляшки у неё по всем кишкам сидели бы. Небось кальций там… Впрочем, разрежем, увидим… Но только не сейчас, а после операции. Вдруг там в центре какой инфекционный очажок? Не охота бабуле брюхо бактериями обсеменять. Бережённого Бог бережёт». Адъюнкт, насколько позволял боковой разрез, осмотрел брюшную полость, но ничего подозрительного больше не нашёл. Пора ушиваться. Операцию закончили быстро. Больную переложили со стола на каталку и повезли в послеоперационное отделение.

Теперь надо всё описать в истории болезни, а чтобы описание было полным, то неплохо бы изучить находку. Барашков принёс в ординаторскую баночку с консервантом и плошку. Уселся поудобней за стол и попытался рассечь непонятное образование ровно пополам. Опухоль со скрежетом выскользнула из-под лезвия в сторону. Старлей удивлённо глянул на скальпель. Остро отточенная кромка затупилась, чуть погнувшись в виде небольшой зазубрины. Тогда адъюнкт взял комочек двумя пальцами и легонько сдавил. Из него прыснула капелька гноя, а следом со звоном выпрыгнул небольшой объект правильной конической формы. Ничего не понимающий доктор погонял эту круглую пирамидку по плошке скальпелем. Та звенела, словно стекляшка. Тогда Барашков плеснул туда чуть консерванта. Раствор смыл кровь, и перед взглядом изумлённого доктора предстал красивый кристалл, прозрачный, но с выраженным голубоватым оттенком, при этом играющий на гранях всеми цветами радуги. Что это? Камень? Да нет — крупноват для камня. Если только какой малоценный… Скорее всего что-нибудь из дешёвой бижутерии — гранёная под бриллиант стекляшка.

А вот когда рассекли пустую склерозированную массу, то там ничего интересного не оказалось — типичный старый рубец, просто со свежим воспалением. Молодец Барашков, что не стал такое резать в чистой операционной. Впрочем, скальпель он туда всё же тыкал. Надо бы бабушке срочно антибиотики назначить. Теперь понятна история этого инфильтрата. Когда-то бабка проглотила эту цацку. Скорее всего случайно. Такая круглая штуковина обычно гарантировано и без помех проходит желудочно-кишечный тракт. Однако случился довольно редкий случай — в районе слепой кишки эта стекляшка стала. Возможно не малую роль сыграло индивидуальное анатомическое положение того места, где тонкий кишечник соединяется с толстым. Дело в том, что входит он туда сбоку, под прямым углом, и у Эммы Аароновны этот угол оказался весьма высоко. Образовался своеобразный слепой мешок, где твёрдый и тяжелый предмет вполне может задержаться. Инородное тело давит на стенку кишечника, образуя там выемку — пролежень. Слепая кишка одной стороной прилежит к брюшной стенке, и стекляшка постепенно «вгрызлась» туда. Такие дела весьма известны, и вряде случаев они заканчиваются плохо. У данной же больной обошлось — кишка зарубцевалась изнутри, запечатав объект в ретроцекальном пространстве. После воспалительного процесса образовалась рубцовая ткань. Но микробы всё равно попадали туда, время от времени вызывая воспаления. Это объясняло и периодические боли справа внизу живота и образование толстой фиброзной капсулы вокруг инородного тела. Осталось только спросить, помнит ли сама больная, как она проглотила эту цацку?

На утро Эмма Аароновна отошла от наркоза и чувствовала себя вполне нормально. Точнее чувствовать себя совсем нормально проблематично, ведь всего несколько часов назад мозги отключали, накачав организм разной гадостью, а потом ещё резали живот. Поэтому Барашков и записал в истории болезни «состояние удовлетворительное». А вот на закономерный вопрос «доктор, так что у меня там?», вместо ответа устроил маленький спектакль — демонстративно достал из разных карманов две баночки и помахал ими перед носом у своей пациентки. В одной склянке в жидкости плавал круглый шматочек «мяса», весь в белесых лохмотьях и с резанной дыркой. В другой же, в сухой, позванивая и сверкая, катался светло-голубенький кристалл. «Ну что, не узнаёте?»

Такой реакции пациентки адъюнкт не ожидал. Руки её затряслись, губы задрожали. Забыв про боль, Эмма Аароновна со всех своих старушечьих сил резко приподнялась и вцепилась в Барашковскую руку. Старлей хоть и был худощав, но весьма рослый и силой обладал порядочной. «Тихо, тихо, тихо! Швы же разойдутся!» Он бережно уложил больную обратно на подушку и снял её дряблые старческие руки со своего левого запястья. Склянку же с камешком он всё ещё продолжал сжимать в своём кулаке. На глаза Эммы Аароновны навернулись слёзы. Барашков постарался её успокоить: «Да ну что вы так! Не надо переживать. Я это… Я хотел вашу стекляшку на патанатомию отдать. Курьёз, вроде — курсантов учить можно… Но нам вообще-то капсула важнее…»

«Доктор, пожалуйста, отдайте его мне! Ну, пожалуйста! Очень прошу вас, отдайте» — буквально взмолилась больная. «Кого?» Вместо ответа бабуля прикусила губу. «Ну, это… Украшение… Отдайте, умоляю!» Видно цацка очень дорога для бабули. Старлей принялся успокаивать её: «Эмма Аароновна, берите конечно! Уж коль из вас это вырезано, то вам и принадлежит. Хотя как учебный препарат, эта блестяшка была бы намного ценнее для нас, чем для вас. И ещё…» Адъюнкт не успел договорить, как его челюсть опять отвисла от удивления. Бабулька схватила пузырёк и тут же вытрясла из него кристалл себе в рот! А потом, крепко сжав челюсти, уставилась на Барашкова испуганными глазами.

Опешивший старлей не знал что и сказать. «Эмма Аароновна… Мы это… Никто тут ничего не собирается… Да вытащите вы эту дрянь изо рта! Не ровен час опять проглотите, что, вторую операцию делать?!» Бабулька нехотя выплюнула кристаллик в свой сухонький кулачёк и теперь смотрела на адъюнкта жалостливо, виновато и как-то совсем беззащитно. Потом она, как малый ребёнок, засунула руку под себя, словно всё ещё боялась, что молодой человек бросится отнимать её драгоценность. А ведь и вчера, да и буквально минутой ранее бабка производила впечатление полностью психически здоровой, образованной женщины… Что за странную бурю эмоций вызвала эта бирюлька? Сомнений нет — момент проглатывания бабуся должна помнить преотлично.

Что бы успокоить больную, Барашков стал задавать типично медицинские вопросы о самочувствии, о газах, попросил дать другую руку, чтобы померить пульс. «Нормальность» стала постепенно возвращаться к Эмме Аароновне. Она переложила кристаллик в левую руку и хоть всё ещё держала его зажатым в кулачке, но уже под себя не прятала. Да и больно такое делать со свежей операционной раной! Тогда Барашков аккуратно осмотрел её живот, бережно помял брюшную стенку в районе разреза. Похоже обошлось без инфекционных осложнений, хотя рано ещё судить, денька три ещё подождать надо. По ходу дела он с подробностями рассказывал весь ход операции, как за слепой кишкой нашёл инфильтрат, что он думал и как извлёк находку. На лице больной напряжение и страх сменились выражением благодарности. Адъюнкт понял, что пациентка успокоилась, и можно задавать вопросы.

«Всё же хотелось бы знать, когда вы эту штуку проглотили? И вообще мне хотелось бы вас порасспрашивать о…» Эмма Аароновна мягко прервала старлея. «Молодой человек… Вы уж меня извините, но сейчас я вам ничего рассказать не могу. Знаете, эта стекляшка… Цена ей копейка, конечно. Копейка цена! Вообще никакой цены — бижутерия, дешёвка! Но память… Она просто дорога мне как реликвия, как воспоминание о той жизни, о всей моей семье. В общем, чего же я вас путаю! Давайте договоримся так — завтра-послезавтра я вам всё расскажу. А пока, извините. Старческие нервы, знаете ли, да ещё операция… Конечно, спасибо вам большое, но прошу вас, идите пожалуйста, мне хотелось бы отдохнуть. Барашков хмыкнул и вышел из палаты.

После обеда адъюнкт снова осмотрел старушку. Бабуля пребывала в прекрасном настроении и её удовлетворительное состояние стало ещё удовлетворительней. Свою блестяшку она также держала в кулачке. Ну чтож, Эмма Аароновна, будем вас переводить из послеоперационной палаты интенсивной терапии в обычную, общую. Когда санитар привёз каталку, то бабка всё же не удержалась и опять положила кристалл в рот. Там она его и держала всё время, пока снова не оказалась на койке. И похоже, когда она спала, то тоже держала свою цацку за щекой.

В послеоперационном блоке режим строгий, а в общие палаты уже пускали посетителей. В тот же вечер к Эмме Аароновне приехали сын и невестка. Лысеющий мужчина в тёмной замшевой куртке и подчёркнуто строго одетая женщина. Видать семья тоже интеллигентная, да и с достатком. Вон какие гостинцы матери привезли, а ещё свежий номер „Иностранной литературы“ и томик стихов. Но бабку чтиво не интересовало. Она обняла сына, а потом наклонила его голову вплотную к своим губам и принялась что-то долго ему шептать. Слушая мать сын с недоверием глядел в пустоту, а потом пару раз случайно не сдержавшись громко воскликнул „не может быть!“. В завершение рассказа бабуля что-то украдкой передала ему в руку. Всё ещё не веря услышанному, сын ошалело посмотрел на свою жену, а потом подал ей знак пройти к окну. Повернувшись к жене, он хотел было что то ей показать, но вдруг на мгновение поколебался и осмотрел палату. Одна койка пустует — заправленная чистым бельём дожидается нового пациента. Обитательница другой, молоденькая толстушка с каким-то пластиковым мешком сбоку, кряхтя и постанывая только что вышла в туалет. Соседка матери, крепкая сорокалетняя женщина, наверное из рабочих, увлечённо смотрит юмористическую передачу по маленькому переносному телевизору и похоже никакого интереса к их разговору не проявляет. Одна мать неодобрительно качает головой.

Мужчина взял ладонь супруги и положил туда синеватый кристалл, что передала ему мать. Вечерний мягкий свет скрадывал буйство игры цветов на гранях. Женщина без всякого благоговения равнодушно смотрела на безделушку. Потом она взяла её, и будто желая убедиться в каких-то своих догадках, и провела гранью по стеклу. Раздался скрежет, как от стеклореза, и на окне осталась глубокая царапина. „Неужели это он?! А я всё считала красивой семейной легендой…“ — с придыханием заговорила жена. Сын нетерпеливо перебил её „Не Он, а ОНА! Голубая Эмма! Уникальный камень и по цвету, и по чистоте, и по размеру! Купленный ещё моим прадедом, гранённый одним из лучших ювелиров Петербурга — моим дедом Аароном Циммерманом, и названный в честь его младшей дочки — моей матери Эммы Зингельшмуллер, урождённой Циммерман! Голубая Эмма, что столько пережила… Революцию, национализацию, репрессии, войну и концлагерь! Реликвия вернулась в свою семью. Точнее, никогда не покидала нас… Невероятно!!!“

Такие откровения совершенно не понравились самой бабушке Эмме. Она резко оборвала сына: „Я то смогла его сохранить! А ты сумеешь ли, коль с первой минуты трезвонишь на всю округу? Домой идите, и чтобы больше ни слова. Нигде и никогда! Поняли!?“ Сын и невестка понимающе закивали головами, потом принялись по очереди целовать мать, и бормоча пожелания о скорейшем выздоровлении, быстро удалились. У Эммы Аароновны от волнения разболелось сердце и закружилась голова. Она дотянулась до кнопки вызова медсестры. Хоть карвололу, что ли, попросить. Вскоре появилась сестричка, померила давление, посчитала пульс и вызвала дежурного терапевта. Похоже нервы у бабульки порядочно разбуянились за сегодня. Капельками тут не обойдешься, пришлось назначать инъекцию. Укол подействовал, и ночь прошла благополучно.

Утром следующего дня адъюнкт Барашков сидел за историей болезни Эммы Зингельшмуллер и всё никак не мог решить маленькую проблему — назначать бабке консультацию психиатра или повременить? Решил повременить, а вот если и сегодня она откажется ему свою историю рассказывать, вот тогда и позовём соответствующего специалиста. Его доклад на утренней конференции об извлечении инородного тела был выслушан с интересом, но особого ажиотажа среди сотрудников не пробудил. Больше всего сотрудников раздосадовало, что такое забавное инородное тело Барашков умудрился в первый же день отдать хозяйке, у которой абсолютно нет никакого желания рассказывать свою историю. Бабку навестили доцент с курсантской группой и сам профессор, но та им тоже ничего не сказала, сославшись на слабость и плохое самочувствие. Врёт ведь! Нормальное у неё самочувствие. Ну, пойдём, послушаем, что бабушка скажет нам сегодня.

Нацепив очки и высоко подложив под плечи подушку, Эмма Аароновна читала в своей кровати „Иностранную Литературу“. Женщина рядом так же смотрела телевизор, правда почти без звука. Впрочем утром там всё равно ничего путёвого не было. Толстушка с пластиковым контейнером сосредоточенно вязала шарфик. Последняя кровать всё также была пуста. Барашков поздоровался со всеми и прошёл в палату. Женщины, не отрываясь от вязанья и телевизора, буркнули себе под нос ответное приветствие. Похоже по молодости адъюнкта, его тут за большого специалиста не считали. Старлей присел на краюшек бабулиной койки. Вообще-то дурной тон, следовало бы стульчик взять, но молодому доктору казалось, что таким образом он завоюет хоть капельку больше доверия этой скрытной бабцы.

А бабка оказалось вовсе не такой уж и скрытной. Она охотно отвечала на вопросы, а когда дело дошло до номера на её руке, то вообще рассказала интереснейшую историю. До революции её предки обитали в Санкт-Петербурге и судя по всему, не бедствовали. Однако воспоминаний об этом времени у неё нет — родилась она сразу перед революцией. Помнит, что в НЭП их семья жила в просторной квартире и имела прислугу. Потом всё это ушло, как её отца забрали. Чтобы спастись от возможный репрессий, мать с дочкой уехали к каким-то далёким родственникам, что жили под Минском. Там же Эмма закончила школу, потом Минский Политехнический институт. Училась она хорошо, осталась при кафедре, стала подумывать о диссертации. Но через два года началась война. А ей всего двадцать шесть…

Через неделю немцы уже стояли под Минском, а ещё через неделю начали выводить евреев. Тогда её не взяли по чистой случайности — она возвращалась домой, когда выводили мать. Та сделала вид, что дочь ей не знакома. Таким образом светленькая Эмма спаслась в первый раз. Оставаться в Минске ей было нельзя, слишком много людей знали о её еврейском происхождении. Оставался только один выход — податься куда-нибудь в незнакомое село, сославшись, что родная хата сгорела. У колхозников ведь не было паспортов, а значит это единственная возможность избежать проверки документов, и соответственно установления национальности. И неизбежной смерти.

Минуя патрули и заставы Эмма ушла из города в никуда. Обосновалась на маленьком хуторке, где пожилая белоруска стала выдавать её за свою племянницу Василину. Так прошёл ещё один год. Эмма привыкла к новому имени, привыкла к тому, что надо копать мёрзлую землю на полях, где искать прошлогоднюю гнилую картошку, а потом тереть её на деруны — этакие пахнущие гнилью оладьи. Руки загрубели, а говорить она старалась мало — боялась своего городского выговора, а с виду ведь селянка-селянкой! Но вот немцы стали набирать местных для работы в Германии. Молодая Эмма-Василина попала туда. Её группу привезли под Гюнтерсблюм, на юге Германии и распределили как бесплатную рабсилу по фермерским хозяйствам. Работа была вполне по силам — подвязывать виноградники, обрезать да убирать виноград, следить за птицей и свиньями. Симпатичная Эмма, и до Германии сносно знавшая немецкий, бюргерам нравилась, её не обижали и вполне сносно, а порою даже очень хорошо, кормили. Дожила она в Гюнтерсблюме аж до осени 1944-го года, когда на своё несчастье встретилась со своей землячкой-одноклассницей. Видать она то и вложила Василину, что та Эмма Циммерман.

За Эммой приехало СС. Не помогли ни похвальбы хозяина-бюргера, что мол очень хорошая работница, ни её собственные причитания, что случилась досадная ошибка. Эмму даже ни о чём не спрашивали. Офицер СС просто глянул на неё и бросил одно слово — юден! Потом её привезли на какую-то станцию, там она и ещё человек сорок евреев долго стояли в тесном помещении. Подошёл поезд, и их стали запихивать в товарные вагоны, где и так уже было битком людей. Поезд пошел на восток. Через сутки прибыли на место назначения — Аушвиц. Это если по-немецки. Или в Освенцим, если по-польски. Музыка Вагнера из громкоговорителей, колючая проволока под напряжением и собаки за ней, часовые с пулемётами на смотровых вышках… А ещё труба, и чёрный жирный дым. Смрад сгоревшей плоти.

Пожалуй это конец. Но не сразу — Эмма была физически крепкой, поэтому её оставили для работ. Средняя продолжительность жизни таких «счастливчиков» меньше шести месяцев. Однако это были последние недели Освенцима — с востока по Польше продвигалась Красная Армия. Узники рассказывали, что порою видят в небе английские и американские бомбардировщики, а соседний химический завод уже давно лежит в руинах. Но тут нечто важное нарушилось в немецкой педантичной машине. Если раньше баланды давалось немного, но регулярно, то сейчас кормить перестали совсем. А тут ещё Эмма заболела и… И спаслась второй раз! Случись такое всего неделей раньше, и она стопроцентно оказалась бы в газовой камере. Но сейчас камеры уже не работали — слышна была советская канонада. Не работал и крематорий — трупы пытались сжигать штабелями во рву, но и на такое не хватало ресурсов. Здоровых заключённых вначале гоняли заметать следы, однако это дело быстро оставили. Всех, кто мог идти построили в колонны погнали на запад — знаменитый Марш Смерти, прочь от советских войск. Из оставшихся, кого убили, а большинство просто бросили умирать.

Несмотря на сильную дистрофию и болезнь, Эмма не умерла — подошла Красная Армия. Особой медицинской помощи не было. Наладили питание протёртым супом, потом организовали порционную выдачу хлеба и маргарина. Эмме и тут повезло вдвойне. Худая и страшная, видать она всё же сохранила намёки на свою первоначальную красоту. Солдаты её заметили и определили при медчасти, что развернулась неподалеку. Через месяц молодой организм окреп, и её отправили назад в Россию. Привезли в специальный реабилитационный лагерь, где до этого лечились ленинградские блокадники. Там она ещё пробыла недели две, а потом вместе с последними ленинградцами снова оказалась в своём родном городе. Таком же, как она сама — истерзанном, полностью истощённом, когда-то доведённом до крайности, но живом. В послеблокадном Ленинграде вновь закипала жизнь, также возвращалась жизнь и в душу Эммы. Она повстречала молодого фронтовика, тоже еврея. Жить в Питере под «репрессивной» фамилией Циммерман ей не хотелось, и она быстро стала никому не известной и труднопроизносимой Зингельшмуллер. Вот и вся жизнь.

Похоже, что бабуля сама была не прочь выговориться. Барашков поблагодарил её за интересный рассказ, но посетовал, что главного то он не услышал „Так вы эту, м-мм… реликвию, с собой в концлагерь брали?“ Оказалось что, да. И не только в концлагерь. Эта никчемная побрякушка, стекляшка, цена которой конечно же копейка, просто как память досталась её отцу от деда. Мать уберегла её, когда отца взяли. С нею они не расставались никогда — хранили в своей бедной квартире в простенькой шкатулочке. Однако у этой бижутерии-стекляшки была неплохая оправа, из белого металла. Да нет, не из платины, что вы, откуда… Из серебра. Так вот в тот день, когда собирали минских евреев, Эмма вытащила из неё дешёвую стекляшку, а саму оправу понесла менять на что-нибудь съестное. Получается, что эта безделица так первый раз спасла ей жизнь. Саму же серединку она зашила в уголок ватника и тоже постоянно таскала с собой. Вроде как ничего не стоящий, но для неё бесценный, семейный талисман-спаситель.

В этом ватнике она попала в Германию. Там ей жена бюргера отдала своё старое пальто, и Эмма перепрятала стекляшку под его подкладку. А уж когда её взяло СС как еврейку… Тут уже нигде не прячешь — там на проверках даже рот заставляли открывать, а блочницы-капо могли залезть вообще куда угодно. Но она постоянно держала свой талисман во рту. А когда подходил проверяющий просто глотала его. В громаднейшем же лагерном туалете Эмма всегда садилась на краешек, где в жиденьких фекалиях найти свой амулет ей было просто. Она обтирала его и тут же бирюлька снова отправлялась в рот. Да рисковала, да может из-за этой дешёвой бижутерии подвергала себя неоправданному риску, но ведь это ж талисман. И оказалось талисман не подвёл! Под конец лагерного ада при очередной проверке Эмма проглотило стёклышко, а оно из неё не вышло. Напрасно Эмма обшарила каждый сантиметр этого грязного уголка в туалете. Напрасно проделала то же самое ещё много раз, надеясь, что её стекляшка где-то «заблудилась» или застряла. Синенького кристалла не было. Она посчитала, что просто поеряла его, ведь порой надзиратели-капо давали на оправку всего тридцать секунд. А потом она заболела… Как только сейчас оказалось, это талисман образовал пролежень в её дистрофичной толстой кишке и тем самым спас ей жизнь второй раз. Ведь из тех здоровых, кого погнали Маршем Смерти на запад выжили максимум десятки из тысяч.

Барашков с сомнением покачал головой. Адъюнкт был закоренелый материалист, в судьбу и талисманы он не верил. Хотя тот факт, что голубенький амулетик спас бабкину жизнь дважды, внушал определённое уважение. Переваривая услышанное, адъюнкт бесцельно поглядел в другую сторону. Толстушка с пластмассовым мешком на боку сидела с открытым от удивления ртом. Похоже её спицы неподвижно застыли ещё в самом начале бабкиного рассказа. В глазах молодой женщины стояли слёзы. Сорокалетняя «пролетарка» наоборот казалось ничего не слышала, полностью углубившись в утреннюю новостную программу.

»Эмма Аароновна, скажите, а где сейчас ваш талисман? Меня уж вся кафедра достала, спрашивают, почему я не принёс его на пятиминутку всем показать, а сразу вам отдал". Бабке вопрос явно не понравился. «Э-ээ… доктор, так сейчас то мне в нём какой толк? Мне помирать скоро! Цены в нём полный ноль! Я ж говорю — стекляшка, десяток на пятак! Вон отдала родственникам… Э-ээ… Племянница в институт будет поступать, пусть ей эту безделицу передадут, поди на экзаменах поможет!»

Тут работяга впервые оторвалась от своего телевизора: «Доктор, да не верьте вы ей! Врёт она в наглую!» В разговор тотчас же вступила толстушка с пластиком на боку: «Ну зачем вы так говорите о пожилом человеке!? Она еврейка и татуировка у неё вон из концлагеря… Всё сходится!» Пролетарка презрительно хмыкнула: «Чё сходится? Да я не за её жизнь говорю то! Брешет бабка, что стекляшку она глотала. Доктор, а ты к окошку подойди. Посмотри, какую царапину ейная невестка на окне той «стекляшкой» оставила! Нашли дуру! Сте-кля-а-шка-аа, гы-гы! Брильянт то. Небось рублёв пятьсот стоит, а то и все восемьсот. Поставь же его в оправу, там в кулончик золотой или в кольцо, токо штоб толстенькое, такое, знаешь солидное, так и целу тыщу дадуть! Нашли дуру, сте-ее-кло-оо! Гы-гы».

Пусть даже бабка врёт, а пролетарка права. Старший лейтенант медицинской службы, врач-хирург, кафедральный адъюнкт и будущий преподаватель Барашков получал двести восемьдесят рублей денежного довольствия. Это без дежурств. А так и за триста выходило. Врач на гражданке имел сто двадцать целковых, рабочий рублей сто пятьдесят — двести. Пятьсот рублей, конечно, состоянием не являлись, да и тысяча тоже… Хотя деньги считались приличными — этож целый месячный оклад начальника его кафедры! Но нет, не стал бы он из-за такого жизнью рисковать. Барашков напоследок быстренько прощупал у Эммы Аароновны живот и вышел из палаты. Больная поправляется, а химический состав инородного тела его больше не интересовал. Для него эта история закончилась.

Для меня она бы тоже закончилась, если бы не один случай. Я этот день хорошо помню — на завтра исполнялось ровно десять лет, как я прожил со своей супругой. Втихую от неё поднакопил кое-каких денежек и решил сделать жене роскошный подарок — кольцо с бриллиантом. В чём, в чём, а в камнях я совершенно не разбираюсь. Поехал в Санрайз-Молл. Цены везде такие, что закачаешься. Тут смотрю объявление висит — New York Diamonds 50 % off — магазин «Нью-Йоркские Бриллианты», скидка пятьдесят процентов. Это типа как «Одесская артель Московские Баранки» — «Нью-Йорк Даймондз» и в Техасе, и на Аляске есть. Я туда. Жене подарок выбрал, в бюджет почти уложился, довольный коробочку в карман прячу, и тут вижу брошюрка на прилавке лежит. Такая бесплатная цветная книжёнка на десяток страниц. Дай думаю, возьму почитю, что там люди бриллиантового бизнесса пишут. Интересного оказалось мало — краткий ликбез про критерии оценки камней, потом объявления о рспродажах, какой-то каталог, а вот в конце несколько картинок крупных бриллиантов мировой известности.

Вообще-то именные камни живут всегда дольше людей. Они сменяют вереницы хозяев, листая наши судьбы, как страницы. Вот и у этого камня новая судьба. Интересная картинка с аукциона «Сотбис» — фотография красивого голубоватого алмаза старой классической огранки пирамидкой-«розой». Написано, что какой-то индус его себе прикупил. Король металлолома, что-ли… Всего за шесть миллионов долларов. А имя у этого бриллианта… «Голубая Эмма»!!! И подпись в двух словах, что этот бриллиант из семейной династии старых еврейских ювелиров, имеет драматическую историю, в частности пережил холокост. Никакой больше конкретики. А больше и не надо — таких совпадений не бывает. Тут только одно случайное совпадение — шесть миллионов. Доллар на жизнь. Вот знал бы Барашков, что он тогда вырезал!

Отсюда
  • +1
  • 09 августа 2011, 21:43
  • Freedom

Комментарии (4)

RSSсвернуть /развернуть
+
-6
avatar

Switch

  • 10 августа 2011, 01:03
+
+1
Ты читал рассказ или только название?
avatar

Noldor

  • 10 августа 2011, 18:04
+
-2
Опа, чую что кто-то сочувствует геям…
avatar

Switch

  • 10 августа 2011, 21:00
+
0
Ебанутое школоло детектед!
avatar

spleen

  • 11 августа 2011, 00:41

Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Валидный HTMLВалидный CSSRambler's Top100