Код "Пиф-паф",

Длинное ночное чтиво...



— Кто там? Заходи, не беспокойся. Ты не сможешь меня заразить, я выколол себе глаза.
— А я не болею. Темно тут у вас…
— Мне свет не нужен. Как ты сюда прошел?
— Обыкновенно прошел, через дыру в стене. Там вроде школа разрушенная, стенка обвалилась, вот я и залез. У меня счетчик защелкал. Наверное, опять облако ползет. Вы не волнуйтесь, я пересижу тут немного и уйду.

— Значит, школа рухнула? А я-то думал, что это вчера грохнуло. Понятно. Да ты проходи, иди на мой голос. Как тебя звать-то?
— Алешенька. Так меня мама звала. – шаркающие шаги постепенно приближались, — я однажды забыл, как меня зовут, но добрый человек подсказал: «Вспомни, как тебя мама называла». Теперь уж я не забуду.
— Как звать, забыл? А говоришь, не болеешь.
— Не болею. Разве это болезнь – забыть?
— Ну-ну. Ладно. Где ты там? Дай руку, сюда садись.
Заскрипела раскладушка.
— Спасибо. Я уйду скоро. Я буду выглядывать иногда и счетчик проверять. Как перестанет щелкать, я и пойду. Жалко, что теперь сирены не включаются.
— Ааа, так это сирены выли, когда радиоактивность повышалась? Хм, я и не знал. Ты мне, Алешенька, расскажи, что там наверху творится. Я ведь давно отсюда не выходил.
— Да ничего такого особенного не творится, все как обычно. Я вот магазин здесь неподалеку нашел, почти нетронутый. То есть, в самом магазине, понятное дело, ничего нету. Но я дверь на склад нашел под завалом. Там целое богатство: и молоко, и сыр, и сгущенка. Молоко даже не испортилось. Хотите?

— Печенья там не было?
— Не видел.
— Это хорошо. За молоко спасибо. Я нам сейчас чаю сделаю. А ты рассказывай-рассказывай.
— Да что ж рассказывать-то?
— Да хоть про радиацию.
— Ну, ветер дует, облака приносит. Если с севера подует, там большое пятно, но оно далеко, можно часа два ходить, пока счетчик не начнет щелкать. А если с юго-востока, то оно рядом совсем, надо укрытие быстро искать.
— Пятна-то откуда взялись? АЭС какие-то взорвались или ядерный удар был?
— Ракеты же прилетали. От них и пятна.
— Чьи ракеты?
— Да я не знаю точно. Говорят, что они случайно вылетели, поэтому в Москву не попали.

— Сирены после ракет начали выть? Получается, примерно пару месяцев назад ракеты прилетали, в середине февраля, так?
— Не помню. На улице мороз был, но трубы еще не полопались. Я тогда в подъездах ночевал. Тепло было. А теперь в домах холоднее, чем на улице. Они еще и рушиться стали. Я сейчас на остановках сплю, под крышей дождик не намочит. У вас в подвале хорошо, он большой, в ваш угол, наверное, и не задувает никогда.
— Да тут целая сеть подвалов, под всем кварталом. Сталинская застройка. Я отсюда и до продуктового и до универмага дохожу. Молочный только не подсоединен – позже построили. Если б школа не рухнула, ты бы вход в этот подвал ни за что не нашел. Кстати, чего вдруг дома стали рушиться?
— По-разному. Некоторые от газа взрываются. Другие на морозе потрескались после того, как трубы лопнули и их затопило. Но еще много домов осталось.
— Мда, хорошенькое «как обычно». А что полиция, правительство? Они действуют еще?
— А как же! Президент с Новым годом поздравлял. А полиция, военные по улицам ходят, как и все. Один военный мне как раз счетчик подарил. Да нет, зря вы сомневаетесь, у нас все в порядке – еду достать нет проблем, вода есть, ночевать есть, где. И светлее стало, теплее.

— Еще бы, в конце апреля. А ты помнишь, как было раньше? В ноябре, например?
— В ноябре? Да так же и было, только еще темно и холодно. Разве что свет тогда был и транспорт ходил, — Алешенька надолго задумался, — Я тогда на работу на метро ездил. Это теперь пешком ходить приходится. На новый год электричество точно было, мы с женой телевизор смотрели.
— Ты хорошенько вспомни, как все было тогда и посмотри, как стало сейчас. Если ты вспомнишь, ты меня поймешь. Я ведь знаю, почему оно так все, поэтому и залез сюда. Припасов набрал и сижу тут, как мышь. Трус я, Алешенька, понимаешь? А ты можешь все исправить. То есть не все, чего уж. Но уничтожить это проклятое печенье ты сможешь.
— Какое печенье? «Пиф-паф»? У меня есть. Хотите?
— Нет! Сожги его!
— Зачем? Мне нравится. Вкусное и обертка красивая.
— Про печенье я тебе потом расскажу. Я хочу, чтоб ты понял, что сейчас не так. И вспомнил, как должно быть. Вспомни ноябрь, как ты ездил на работу, какие люди вокруг были, машины, магазины. Ну!
— Пробки были, — неуверенно начал Алешенька, — поэтому на метро ездил в офис, – он снова немного помолчал, потом гордо добавил – Я в офисе менеджером работал.
— Угу, планктоном, значит? Пасьянсы на время раскладывал?
— Нет, я контракты на покупку автомобилей оформлял. Через интернет. Я на компьютере работал. Там цифры, буквы, клавиатура есть, знаете?
— Да уж, знаю. Сам такого наработал, что… Ладно, это потом. И что же, ты хорошо зарабатывал?
— Неплохо. Машину взял в кредит. Тойоту. С Верой в выходные ездили шубу покупать, как раз на ноябрьские праздники.
— Вера – это жена?
— Да. Она на даче сейчас. Я ей обещал продукты принести.

— Давно?
— Нет… хотя не помню… Было сначала 366-ое число, потом 718-ое, кажется… Что-то я подзабыл. Сегодня же 34-ое? Или 28-ое?
— Сегодня 23 апреля 2013 года.
— Да нет, не может быть. Вы путаете. Сегодня или 34-ое или 28-ое. Я это точно знаю, потому что вчера было или 118-ое или 57-ое. Не будут же зря числа писать, правда?
— Это не числа. Это номера автобусов и троллейбусов.
— Но ведь автобусы не ходят. А числа есть. Понимаете? Вот эти числа и есть число, я так думаю.
— Черт с ними, с числами. Рассказывай про ноябрь. Например, как ты тогда на метро ездил.
Алешенька вздохнул и продолжил:
— Я однажды в метро заблудился. Никак не мог перейти с Арбатской на Библиотеку. Ходил-ходил – все одни Арбатские и Смоленские. Я тогда вышел на улицу и пешком до Кропоткинской дошел.
— Это в ноябре было или позже?

— Перед Новым годом как раз. Я домой торопился. Еще елку хотел купить. Я после этого как-то разлюбил на метро ездить, тем более, что там часто стали плохие вагоны попадаться.
— Это что еще за плохие вагоны?
— Ну, там всякие бомжи стали жить. Прямо весь вагон занимают и спят там, и едят, и все остальное делают. Если случайно в такой вагон зайдешь, они на тебя бросаются и начинают прямо на части рвать – кому твоя куртка нужна, кому сумка, кому еще что. До следующей станции можешь и не доехать.
— Ясно. Ты все-таки вспомни, когда плохих вагонов еще не было.
— Да никогда мне метро не нравилось. То народу много, то пассажиры какие-то попадаются… Вот, помню, еду как-то на работу. Напротив симпатичная блондинка села. Что-то порылась-порылась у себя в сумке, ничего не нашла. Потом стала глаз ковырять. Так его подковырнула ноготками и вытащила. И на вытянутой руке его к себе повернула. Наверное, зеркальце не нашла, решила на себя со стороны взглянуть. А ее подруга кричит: «Ты пальто кровью запачкала!» и по вагону побежала соль просить, чтоб потом пальто отстирать легче было.

— Прелестно. А что пассажиры?
— Ничего. Соли не было ни у кого.
— Уфф, тяжело с тобой. Я тебя хорошие времена прошу вспомнить, а ты… Хоть детство свое вспомни и сравни.
— Скажете тоже – детство! Тогда все по-другому было. Это потом страну развалили проклятые либералы. Ну, ничего, у нас все впереди. Теперь с каждым днем все лучше и лучше становится, не то, что в этом вашем ноябре.
— Это чем же лучше?
— Ну, как же! Сейчас продукты можно без денег брать, любые, какие найдешь. И одежду, и все такое. А в ноябре я ползарплаты за кредит отдавал. За машину, которая все равно не ездит – тогда пробки были, сейчас бензина нет. Зато теперь воздух чистый, люди по улицам гуляют, где хотят. И на работу ходить не надо. Разве плохо?
— Так ведь кончатся когда-нибудь продукты.
— Не кончатся. Там много, я видел. Еще, говорят, закрома Родины где-то под Москвой есть. Их вообще на века хватит.
— Допустим, продуктов много и они не испортятся. А следующей зимой что делать будете? Трубы-то лопнули, весь город вымерз.
— Не надо слушать паникерские разговоры! – тон у Алешеньки стал назидательным, — С чего вы взяли, что будет зима? Наше правительство никогда не допустит возвращения зимнего времени.
-Тьфу ты! Ну что мне с тобой делать? Слушай, можешь привести сюда кого-нибудь, кто еще не…
— Что «не»? Кого привести?
— Да хоть военных. Сможешь?
— Конечно. Они как раз тут недалеко танцуют.

— Они… что делают?!
— Танцуют. Возле метро зебра пешеходного перехода оттаяла, такие полоски получились черные и белые. На них смотришь — кажется, что это ступеньки. А если голову вбок повернуть – они в забор превращаются. Вот и не знаешь – вверх ногу поднимать или вниз, чтобы их пройти. Приходится в стороны отходить, приседать или подпрыгивать, чтоб переход как надо увидеть. Получается танец такой. Я тоже танцевал. Потом мне стало страшно и я на тротуар уполз. А военные смелые. Наверное, до сих пор танцуют. Привести их? Сколько человек?
— Нет, не надо. Пусть танцуют, чего уж…
Они помолчали. Потом Алешенька заерзал и произнес:
— Знаете, я, наверное, пойду. Вроде перестало щелкать. Вера меня ждет. Она же беременная, ей тяжело одной.
— У вас будет ребенок? Скоро?
— Не знаю, надо у жены спросить. Хотя она иногда забывает, что беременна. Говорит, что растолстела, упражнения делает, не ест ничего. Что-то я волнуюсь. Кажется, я давно с дачи ушел. Пора мне.
— Нет, погоди! Ради твоего будущего ребенка выслушай меня и постарайся понять. Если не поймешь, то хоть сделай, как я тебя попрошу.
— Ну, если недолго. Вера теперь не хочет никого видеть, кроме меня. Она не станет даже просить о помощи, если что-то случится.

— Причуды беременной или другая причина есть?
— Это после той поездки на автобазу. Как-то утром Вера поехала на работу. Села в автобус как обычно. Водитель еще несколько остановок проехал, собрал пассажиров. А потом свернул с маршрута и увез всех в какие-то гаражи. Там их другие люди встретили и, в общем, они стали что-то праздновать. Вера три дня не могла оттуда уйти. Потом ее один старичок из пассажиров подсадил через забор и она вернулась домой. Я так думаю, что на автобазе отмечали юбилей и их как почетных пассажиров пригласили на корпоратив. Верно ведь, да?
— Она после «корпоратива» забеременела?
— Не знаю, не помню… Что вы хотите этим сказать?
— Ничего, не обращай внимания. Что дальше было?
— Вера долго плакала, говорила, что хочет уехать. Вот мы и перебрались на дачу. У нас там хорошо, даже камин есть. Я перед уходом дров наколол, но теперь они, должно быть, закончились. Я побегу, ладно? Тревожно на душе стало, давно так не было.

— Смотри-ка! А раньше тебя все устраивало.
— Да, действительно. Может, это ваш подвал так влияет или темнота?
— Да нет, как раз здесь в темноте ничего на тебя влиять не может. Вот на свету ты бы нашел себе успокоительное, тем более, что оно у тебя с собой.
— О чем вы говорите?
— Печенье. «Пиф-паф». Тебе ведь оно нравится? Что ты чувствуешь, когда на него смотришь?
— Обложка симпатичная. Вроде бы ничего особенного – черные и белые квадратики, чем-то похоже на QR-код – а глаз не оторвать.
— Все правильно, так оно и есть. Я придумал эту картинку.
— Вы дизайнер?
— Нет, я ученый, нейробиолог. Несколько лет назад меня пригласили участвовать в одном проекте. Не буду говорить, от какой организации, теперь это неважно. Мне неизвестно, чем занимались другие участники, передо мной была поставлена задача найти зрительный образ, способный вызвать гибель нейронов. И мне это удалось. К тому же с интересным побочным эффектом – вследствие того, что от усиленного импульса погибали почти все активные нейронные сети, эмоциональное состояние стабилизировалось. Ты меня понимаешь?
— Приблизительно.
— Попробую объяснить проще. Если ты заметил, эти черные и белые квадратики на картинке рекурсивные – так импульс в зрительном нерве становится на порядок сильнее…
— Ммм?

— Короче говоря, каждый раз, когда ты смотришь на эту картинку, часть твоего мозга погибает. Причем именно, та, которая была в этот момент возбуждена. Например, голодные мыши на испытаниях переставали интересоваться кормом. А человек на время забывает обо всех проблемах и неприятностях, которые его беспокоят. Впрочем, и о радостях тоже.
— Точно. Я заметил – посмотришь на эти квадратики и так спокойно на душе становится. Но это ведь не очень полезно, когда мозг погибает? Зачем же вы их распространили?
— Я их не распространял! В ноябре финансирование проекта внезапно закончилось. Нас просто вышвырнули на улицу. Я был совершенно не готов к такому повороту событий и оказался практически без средств. Тогда я обратился к своему однокласснику Мише. Он в то время был ведущим программистом в одной крупной компании. Мы с ним хорошо посидели, вспоминали школу, старых друзей. Ну, заодно я и рассказал ему о своих исследованиях. Мишка загорелся идеей, сказал, что если бы удалось оставить только побочный эффект и избавиться от гибели нейронов, это был бы прорыв в маркетинговых технологиях да и вообще в науке. Еще он подробно расспрашивал, сколько раз надо увидеть картинку, чтоб мозг погиб полностью, что будет, если посмотреть на нее всего раз 5 – 10. И, в конце концов, выпросил у меня файл с изображением.
— Так, значит, это Миша виноват?
— Не совсем. Примерно через месяц Миша пришел ко мне и признался, что заказал в какой-то частной пекарне коробку печенья с этой картинкой на обертке и на каждом печенье. И отправил в подарок Ирине, нашей однокласснице. Миша был в нее сильно влюблен, но она предпочла ему нашего друга Аркадия, за которого и вышла замуж. Спустя несколько лет после свадьбы Ира и Аркадий эмигрировали в Америку, в Сан-Франциско. Я думаю, Мишка страшно переживал, но на словах желал молодым счастья и после их отъезда поддерживал связь, поздравлял с праздниками. И вот, отправил подарок.
— Это была такая месть?
— Да, я тоже задал ему этот вопрос. Он оскорбился, сказал, что это была всего лишь шутка. Напомнил мне мои слова о том, что нейронов в мозге человека много миллиардов, а от одного взгляда на картинку погибают всего-то несколько тысяч. И поэтому от двадцати печенюшек они сильно не пострадают. Зато, может быть, Ира своего Аркадия вычистит из головы или он ее забудет.
— Миша хотел вернуть первую любовь?

— Похоже на то. Но все вышло совсем по-другому. Владелец пекарни, в которой Миша делал заказ, некий Баранов, изготовил не один экземпляр, а целую партию, небольшую, правда. Сказал, что ради одной коробки линию никто запускать не будет, а вручную такие заказы не делают. Оставшееся печенье он реализовал через свои розничные точки. Товар разошелся на ура. Оценив успех, предприимчивый пекарь запустил печенье в непрерывное производство, уже под названием «Пиф-паф».
— А почему «Пиф-паф»? И почему вообще именно печенье?
— Почему «Пиф-паф», не знаю, мало ли что там Баранов имел в виду. А печенье… Ну, Миша же программист. Наверное, ему показалось забавным спрятать зловредный код в печенье. Да это уже неважно. Дальше было еще хуже. В это время Аркадий, который работал дизайнером в корпорации «Глобал Гудс», тоже заметил необычайную привлекательность присланного Мишей печенья и предложил новый дизайн своей корпорации. В общем, транснациональная корпорация оказалась шустрее частной московской пекарни и запатентовала картинку. Так что, когда Баранов попытался запустить рекламную кампанию своего товара, ему тут же предъявили иск за нарушение авторских прав. Разозленный пекарь нашел Мишу и обвинил его в подставе, требовал подтвердить его права на картинку, угрожал расправой. Миша только развел руками и сказал, что право на дизайн никак подтвердить не может, потому что Баранов сам, по сути, этот дизайн украл. После этого неприятного разговора Миша решил взять отпуск и уехать на месяц куда-нибудь подальше, пока все не утихнет. А ко мне он пришел, чтобы, по его словам, ввести меня в курс дела. С тех пор я Мишу больше не видел.

— А вы? Вы же знали, что это такое. Почему вы не остановили этого Баранова?
— А я… Я струсил. Именно потому, что знал. Решил пересидеть месяц-другой, пока это печенье не съедят. Понадеялся, что Глобал Гудс как-нибудь разберется с Барановым и новых партий не будет. Вот набрал продуктов и засел здесь. Я все ждал, что придут дворники или сантехники и я спрошу у них про печенье. Но никто почему-то не приходил. Через пару месяцев я решился выглянуть на улицу. Первым, что я увидел, был огромный рекламный плакат с изображением печенья. А под ним старушка в летнем платье. Она стояла босиком в сугробе, пускала мыльные пузыри и улыбалась. Я тут же вернулся обратно. Пробрался по подвалу до подсобки магазина, пополнил запас продуктов. А ночью выколол себе глаза.
— Зачем же вы так?
— Потерял надежду. Я ведь сначала думал, ну, кто такой этот пекарь Баранов? Сколько он там печенья сможет напечь? За пару недель, максимум месяц, он свой товар продаст, заработает и займется чем-нибудь другим. На этом все и кончится. Но плакат, который я увидел, был не от пекарни Баранова. Он был от корпорации «Глобал Гудс». А вот это уже гораздо хуже. Сколько лет на рынке Сникерсы или Марс? А Кока-кола? То-то и оно. Эти могут кормить весь мир своим печеньем многие годы.
— Я правильно понял, что само печенье не ядовитое и дело только в картинке?
— Ну да. Можешь есть его сколько хочешь. Только не смотри.
— Выходит, дело-то не в печенье.
— То есть как?

— А так. Эти квадратики в последнее время – самый модный дизайн. С ними и сумки выпускают, и одежду, всякие там обои, плитку. Мы с Верой хотели такую плитку в ванной положить. Много чего в таком стиле раскрашивают. Даже аэрографию на автомобилях у нас заказывали.
— Об этом я не подумал. Так вот почему за каких-то четыре месяца все разрушилось. Я ведь, когда тебя слушал, немного не верил. Думал, ты преувеличиваешь или напутал что-то. Но если все действительно так, чего ж удивляться? Каждый день люди смотрели и смотрели на проклятые квадраты, по телевизору, на рекламных плакатах, на других людях, повсюду вокруг. Послушай, но неужели никто не обратил внимания на то, что творится с людьми? Я думал, власти решат, что это какая-нибудь эпидемия, объявят карантин. Может, есть какой-нибудь штаб по борьбе с этим… с этим безумием? Я бы мог все им рассказать.
— Нет, никакого карантина не объявляли. Только собак всех перестреляли. И еще ворон, кажется. Но это уже давно было. А что, картинка и на животных действует?
— На всех позвоночных. Лишь бы была контрастная монохромная, черно-белая, то есть. Чем контрастней, тем больше эффект.
— Так что же теперь делать?

— Что делать? Телевизоры сейчас не работают – уже проще. Так что иди и уничтожай все, на чем нарисованы квадраты. И рассказывай всем, кого встретишь, что это такое. Я понимаю, тебе могут не поверить, тем более, что сейчас, наверное, много кто чего болтает. Но ты постарайся. Можешь всех сомневающихся отправлять сюда, в этот подвал. Я подтвержу и объясню. Алешенька, это ребенок, который у вас родится, он будет здоров, чей бы он не был. Но только до тех пор, пока не увидит мое злосчастное творение. Поэтому ты должен успеть уничтожить как можно больше до его рождения. Ты меня понимаешь?
— Я понимаю. Я попробую.
— Тогда иди. Удачи тебе! И прости меня, если сможешь.
Когда Алешенька выбрался из подвала, уже стемнело. Первым делом он вытащил из кармана пачку печенья и изорвал ее в мелкие клочья. Потом подошел к рекламному баннеру. В темноте квадраты были едва различимы.
«Оно совсем не контрастное, — подумал Алешенька, — Это хорошо. Значит, надо будет действовать ночью».
Баннер висел высоковато. Алешенька немного подумал, потом подошел к вскрытому автомобилю, вытащил из багажника канистру бензина и, как следует размахнувшись, плеснул на плакат. Затем бросил в пятно бензина горящую спичку. Пламя с веселым треском слизнуло адскую картинку. Начало возрождения мира было положено.
  • +21
  • 18 декабря 2012, 21:49
  • Freedom

Комментарии (0)

RSSсвернуть /развернуть

Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Валидный HTMLВалидный CSSRambler's Top100