Год Приднестровья в Южной Осетии

Автор: Бабченко Аркадий З.Ы. В нете гуляют фотки которые он сделал в Осетии и по рассказу становится понятно где они сфотаны и что на них конкретно. МНОГО БУКВ
Южно-Осетинская война началась не в ночь с 7 на 8 августа, как принято считать, а примерно за неделю до этого. Обоюдные обстрелы сел были уже первого-второго числа, поначалу, правда, только из стрелкового оружия. Надо отметить, что Грузия проявляла тактику сдерживания и старалась, по возможности, не отвечать на провокации. Эскалация пошла шестого августа с подрыва грузинского броневика с шестью полицейскими. Осетинская сторона уверяет, что броневик подорвался на мине — за день до этого там же взорвались осетинские «Жигули», которые точно так же разворачивались в поле. Грузины уверяют, что броневик был подбит — скорее всего, в отместку за «Жигули». Как бы там ни было, седьмого числа Грузия двинула свои танковые колонны на Цхинвали. Как рассказывал мне потом журналист Дмитрий Стешин, который был в тот день на грузинской стороне, он снимал эти колонны до тех пор, пока у него не закончилась флэшка. Очевидно, что Москва, в свою очередь, тоже только и ждала повода для введения войск в Южную Осетию и Абхазию. Прежде всего, в Абхазию. Но и Цхинвали не сбрасывался со счетов — с нашей стороны танковые части были стянуты в Назрань ещё в 2007 году. И Михаил Саакашвили этот повод Москве, безусловно, дал. По словам заместителя начальника Генерального штаба Анатолия Ноговицына, потери российской армии составили 74 человека погибшими, 171 ранеными и 19 пропавшими без вести. Цифры, на мой взгляд, близки к точным. Ночной Владикавказ спокоен. Людей мало, солдат почти нет, хотя блокпосты на перекрестках выставлены. Беженцев тоже не видно. О том, что за перевалом идет война, говорят лишь непомерно взлетевшие цены на билеты — попасть на самолет оказалось чрезвычайно трудно. Да и летели почти четыре часа вместо обычных двух — уже над самим Бесланом пропускали военные борта. Алан, который встретил меня в аэропорту, рассказывает по дороге, что сегодня из Цхинвали вернулся его отец. Ездил туда со снайперской винтовкой. Привез тринадцать ушей. Я ему не очень верю. Перевал вроде ещё не взорван и не занят, но в воздухе господствует грузинская авиация — штурмовики гоняются за машинами с ополченцами. До Джавы добраться можно, но дальше дорога перекрыта. На площади у дома правительства митинг. Человек пятьсот. Все женщины. Что-то кричат. Спрашиваю Алана, чего они хотят. Хотят войны. Ловлю советника зампредседателя парламента Северной Осетии Израила Тотоонти. Он обрисовывает ситуацию: — Идет сбор призывников. Можно говорить о мобилизации резервистов, но не принудительной, а добровольной. Собираем их через военкоматы. Берут далеко не всех. Стихийное движение стараемся пресекать. Есть возрастной ценз — 20–45 лет, у человека обязательно должен быть военный билет и военно-учетная специальность. Если он подходит, то издается приказ о его призыве на сборы. Указание о сборах пришло из Минобороны России. Сам я этого приказа не видел, но, думаю, это так. Делается это для обеспечения соцгарантий, если с человеком, не дай Бог, что случится, семья сможет получить все выплаты и льготы. Во Владикавказе этим людям дают форму, а оружие они получают уже в Джаве. По состоянию на утро субботы отправлено примерно полторы тысячи человек. Сейчас туда везут боеприпасы и стрелковое вооружение — пулеметы, автоматы, гранатометы. Что касается числа погибших, то точные цифры нам не известны — думаю, несколько сотен. Кроме официально призванных резервистов, есть и добровольцы. Они не включаются в осетинские части. Выехало около 300 чеченцев, возможно, нам удастся приписать их к североосетинскому военкомату. Есть добровольцы из Волгограда, ветераны-афганцы. Ждут официального решения около 3000 дагестанцев — их представитель сейчас здесь, в правительстве. Насколько граница прозрачна, сказать не могу, но резервистов пока пропускают без проблем. Утром 10 августа на пункте сбора царит обычная неразбериха. Добровольцев меньше, чем можно было бы ожидать, человек двести всего. Выезжаем уже во второй половине дня. Автобусов пять-семь. Они курсируют постоянно, туда везут добровольцев, хлеб и главное — воду, оттуда — женщин и детей. Для нашего водилы сегодня это уже второй рейс и точно не последний. На границе пропускают всех подряд, ни о чем не спрашивая — лишь бы был паспорт. В нашем автобусе находится гражданин без паспорта — из числа забулдыг. Его заворачивают. Единственный вопрос — есть ли оружие. Но задается он не для того, чтобы отобрать: просто обратно с оружием уже не впустят. Начиная от Алагира, дорога забита военной техникой. Идет 58-я армия. По-моему, вся. Колонна растянулась километров на шестьдесят, если не больше. Много поломавшихся машин, несколько десятков. Все как обычно — техника в говенном состоянии. Насчитал и штук десять перевернувшихся. Два «Урала» свалились с обрыва вместе. Кабины расплющены. То есть, небоевые потери уже есть. Перед Чертовым мостом стоит ракетная часть. Машин пять. Издалека не видно — «Искандер» это или «Точка-У», или что-то в этом роде. Но ракеты серьезные. Рокский тоннель забит. Пробки в обе стороны. Движение гражданских машин приостановлено. Впрочем, нашу колонну пропускают без проблем. Трехкилометровый тоннель практически не проветривается. Дышать совершенно нечем. Пыль и угар такие, что дороги не видно даже с фарами. В тоннеле стоят и два сломавшихся танка. Экипажи ковыряются в моторах. Долго они здесь не выдержат, это точно. Трагедия на Саланге, когда от выхлопов задохнулись более двухсот человек, ничему не научила. За перевалом дорога забита совсем. Больше стоим, чем едем. Для аланов правил дорожного движения не существует. Каждый лезет в образовавшуюся щель и забивает дорогу совсем намертво. Какой-то офицер с матами разгоняет машины по обочинам — навстречу идет колонна «Скорых». Раненые и беженцы. Двадцать пять машин. Все под завязку. Но, насколько мне было видно, в основном, все же беженцы. Их вывозят на чем только можно. Машины почти все без стекол, пробиты осколками. С грузовиков люди свешиваются гроздьями, как виноград. В Джаве очередное столпотворение. Это первое крупное село после тоннеля, перевалочная база. Все пространство забито людьми, тюками, телевизорами, танками, диванами, козами, БТРами, машинами, ополченцами, солдатами, таксистами, простынями… Шанхай. Все орут, бегают, хотят уехать — туда и оттуда, лезут в автобусы и на броню — туда и оттуда, договариваются, сидят обреченно, спят или просто смотрят в одну точку. Здесь добровольцев останавливают. Транскам — единственная дорога, соединяющая Южную Осетию с Северной, — перед самым Цхинвалом проходит по грузинским селам, и они все ещё заняты противником. Проехать нельзя — обстреливают. Грузины сидят на высотах и жгут все, что движется. Сегодня утром подбили БМП и две «шишиги» пятьдесят восьмой армии — после третьего сбитого нашего самолета авиаподдержка колонн прекратилась. Ловлю Жорика на прострелянной медицинской «таблетке» без лобового стекла. Двинули по объездной Зарской дороге. Здесь её называют почему-то «через лес», хотя идет она по горам. Дорога — обычный проселок, измочаленный танками совсем уж в муку. Вся эта мелкая взвесь столбом встает изпод колес и валит прямо в салон. Рот, нос, глаза, уши сразу забиваются сантиметровой пробкой пыли. Жорику лет пятьдесят. По пути он сказал не больше десяти слов. Да я и не лез к нему особо. Автомат на коленях, лицо мрачное, в кузове — шмотки. Гонит, как может, — надо успеть до темноты. Камикадзе чертов. Люблю таких. Около одной из деревень двое солдат. Один с пулеметом. Выходит на дорогу и поднимает руку. Как-то слишком хорошо экипированы для ополченцев — те все больше в обычном камуфляже или горках, а у этих броники, каски, разгрузки, пластиковые фляжки. Грузины? Смотрю на Жорика. — Все в порядке. Наши. Молодые парни, лет по двадцать пять. Веселые. Воевали в городе, съездили домой, сейчас обратно на передовую. Настроение победное — город только что взяли обратно под контроль. Показывают снятых на мобильный телефон грузинских пленных — в подвале сидят человек 10–15, из-за пыли не разглядел. Но рассказывают, что их больше. Уже на подъезде к Цхинвалу стоит обелиск. В прошлую войну грузины расстреляли здесь автобус с детьми. Около тридцати человек. Каждый год на этом месте проходит панихида. Такие вот дела. Цхинвал лежит в чаше между гор темным мертвым пятном. Даже издалека видно, насколько он разрушен. Работала авиация, артиллерия, «Град». Говорят, вчера горело все. Кое-где чадит до сих пор. Периодически долбят САУ и работают снайперы. САУ, вроде, наши, стреляют по окружающим город высоткам. Снайперы, вроде, не наши — обрабатывают город с высоток. Только доехали до подбитых танков, как опять заработала артиллерия. Снаряды прошелестели через головы и упали километрах в полутора, на окраине. Началась интенсивная стрельба. — На хер, сваливаем отсюда, — это Жорик. Запрыгнули в таблетку. Свалили… на соседнюю улицу. К нему домой. Дом более-менее цел. Правда, без окон и осколками побит, но не рухнул. Хотя Жорик в нем не живет, ночует у соседа наискосок через улицу — у того подвал есть. У соседа только подвал и остался. Две ракеты: одна во дворик, вторая точно в дом. Во дворе сгоревшая десятка, в доме до сих пор тлеет — жар от потолка пригибает к земле, заворачивает ноздри, как в хорошей сауне. При свете зажигалки спускаемся по ступеням. Подвал — так, не подвал, — кладовка. Мелкая и маленькая. Все заставлено банками с компотом — по местным меркам, богатство. Нет ничего — ни воды, ни света, ни продуктов. Люди питаются только гуманитаркой, которую привозят как добровольцы — каждый, кто едет в Цхинвал, загружает машину по средствам и возможностям — так и Российская армия. Гуманитарку раздают около вокзала, перед гостиницей. Обратно грузовики набивают беженцами. Хуже всего без воды. Трубопровод перебит в ущелье и из него ровным мощным водопадом льет вода. Холодная вода, вкусная… Хочется пить уже. У танков взвод ополченцев. Танков не два — три. Один подбил лично Секретарь Совбеза Южной Осетии Анатолий Баранкевич. От танка не осталось ничего кроме гусеницы, куска днища с двумя катками, башни, отброшенной взрывом метров на 20 и пробившей козырек дома, и воронки. Остальное разлетелось мелкими кусками по окружности метров в триста. Два других сдетонировали уже от этого, первого взрыва. — Эй, Аркан, вот грузинский танкист! — показывают ногой. — Их тут собаки жрут. Будешь снимать? Никогда не любил охотников за трупами. Не надо изгаляться над смертью. Я не пережил всего этого. Имею ли право? Но, в итоге, решаю все же снимать. В конце концов, я приехал именно за этим. Морализировать можно и в Москве. Делаю несколько кадров. В свете вспышки ещё можно различить человеческую грудину без ничего. Красная прожаренная кожа обтягивает ребра. Дальше в город идти не советуют — взять-то его взяли, но окончательной зачистки ещё не было. Отводят в столовую. Подсаживаюсь за столик к майору, такому же измотанному вдребезги. Он рассказывает, как их обстреливали два дня. — Много погибших? — Много. — Сколько? Он жмется: — Батальона больше нет… — Ну, сколько? Десятки? Сотни? — Десятки. Две БМП стояли на улице. У них был приказ огня не открывать. Сожгли. Там человек двадцать пять было. И потом ещё… Грузинская армия заходила в город с трех сторон. Вроде бы три танковых батальона и от 600 до 2000 человек пехоты. Город не брали — зашли, покатались на улицах десятью танками, их пожгли, пехота откатились в рощи. А когда подошли головные части 58-ой армии, то и вовсе отступила на высотки. Так что никаких боев по освобождению не было. Единственный именно бой был за батальон российских миротворцев. Остальное, скорее, локальные стычки. Хотя и весьма интенсивные. Около выезда из города, на остановке, опять подбитые танки — ещё два. Чуть дальше, на повороте, два ополченца жгут труп убитого грузина. Жара стоит тяжелая, трупы никто не хоронит, и по улицам уже пополз запах. Мышцы-сгибатели сильнее мышц-разгибателей и, сокращаясь, они выгибают тело дугой. От огня живот убитого раздулся как шар. Человек горит неохотно, и они подкладывают в огонь ветки. Пока не сожжены даже ноги. Фотографировать? Нет? А, пошло все к черту… У вас свои дела, у меня свои. Это надо видеть всем. Залезаю на бордюр и снимаю в упор. Крупно. С лицом и всеми подробностями. Красное поджаренное мясо лезет в объектив. Как-то притупились во мне моральные запреты. Не чувствую абсолютно ничего. Это самое паскудное — относиться к смерти как к работе. В Чечне бы я, пожалуй, уже слегка тронулся. Разрушения едем снимать в район 12 школы. Пять-шесть многоподъездных домов на окраине. В двух квартирах три завязанных узлом простыни. Гаглоев Эдуард, ГаглоеваТибилова Залима и Каджоева Дина. И фотографии сверху. Все. Больше ничего не осталось. Пытались уехать из города на легковушках, были расстреляны и сожжены. Этот район обрабатывали сначала «Градом», затем зашла пехота — женщины рассказывают, как они сидели в подвале, над головами ходили грузины, а они молились только об одном — чтобы не заплакал грудной ребенок. Здесь погибло восемь человек. Думаю, что это средний показатель. «Град» дает не столько фугасный, сколько осколочный эффект — дома повреждены сильно, но ни один настолько, чтобы можно было говорить о десятках трупов под завалами. Так что ни о каких тысячах погибших речи быть не может. По моим ощущениям — сто пятьдесят, двести, триста человек. Но никак не тысячи. Я не пытаюсь никого оправдать или выгородить. Расстрел города оружием массового уничтожения это, безусловно, преступление. Но я стараюсь быть объективным. Не надо спекулировать погибшими. Никаких массовых казней и этнической чистки тоже не было. На мирных жителей просто наплевали — сколько погибнет, столько и погибнет, и, даже скорее, чем больше погибнет, тем лучше. Как не было массовых казней и резни грузин на следующий день на Транскаме. Возможно, тоже только потому, что они все ушли. Но и это — факт. Хотя разграбили и сожгли там все подчистую. Притом, да — три завязанных узлом простыни с сожженными женщинами. Да, подвал, где прятались мирные, и в который сверху, со ступенек, стреляли грузины. Да, труп 18-летнего парня в гараже, застреленного снайпером — он не мог не видеть, в кого стрелял. Да, раздавленная танком в лепешку «девятка». Да, метровые осколки «Града» россыпью. На обратном пути едем мимо расположения батальона миротворцев. Казарма практически снесена. Те сожженные БМП так и стоят — не две — три. И ещё одна внутри. И танк у казармы. Грузины долбили прямой наводкой, сумели прорваться даже в расположение части — зашли со стороны автопарка, и били танком уже в упор. Выжгли все дотла. Бой здесь был жуткий. Миротворцы поднимали на крышу снайперов и отстреливали пехоту. Когда сидеть в раскаленном подвале стало невозможно, пошли на прорыв. Только прорвали первую цепь атакующих, как сразу наткнулись на вторую. Прорвали и её. Погиб, говорят, всего один человек. Ушли в рощу и держали круговую оборону, пока не подошла армия. Миротворцам остаться именно миротворцами не дали — им просто пришлось принять одну из сторон. Хотя огня они не открывали до последнего. Корреспондентов «Первого канала» интересуют склады с трупами мирных жителей. Лучше — детей. Это желание спекуляции настолько очевидно, что даже сопровождающая нас осетинская журналистка взрывается: «Перестаньте нести чушь! Какие трупы? Всех забирают к себе родственники и хоронят! Не смейте больше говорить про трупы!» Под стеной школы лежит грузинский солдат. Тело вздулось, голова, грудь и плечи от жары стали совсем черные. Запах уже очень тяжел. Хорошо, что сегодня ещё ничего не ел. На соседней улице ещё один — рядом с очередным сожженным танком. Голова расколота и на неё надет целлофановый пакет — чтобы не смотреть. В лежащей рядом каске — серое с красным. Неподалеку ещё тел пять — их по очереди обыскивает какой-то человек, отвернув голову и зажав нос рукой. Достает документы. Дальше ещё один. А потом сожженные танкисты на площади. Там уже много народу, как солдат, так и ополченцев. Фотографируются. Снимаю, уже не церемонясь, с разных ракурсов. Грудину распознать уже невозможно, за ночь собаки догрызли её окончательно. Не чувствую уже вообще ничего. Плевать. На столбе табличка: «Современный Гуманитарный Университет. Москва. Цхинвальское представительство». В Современном Гуманитарном я учился. Образование — бакалавр юриспруденции по международному праву. Смешно, правда? Всего в этот день насчитал семь подбитых грузинских танков и около тридцати трупов. Судя по запаху, в роще лежит ещё столько же. Раскуроченная техника. Сожженные дома. Больница забита людьми. Дети в грузовиках. Жорик в подвале. Труп в гараже. Сожженные женщины в кульках. Сожженный труп в танке. Горящий труп грузина. Двадцать пять сгоревших заживо в бэхах солдат. Черт, ну почему все время — сгоревшие? Жара. Пыль. Воды бы… Россия воюет с Грузией. В каком страшном сне это вообще когда-нибудь могло присниться? Нашлись три полудурка на наши головы. Прыгаю на броню к ямадаевцам и еду на зачистку. «Восток» уже был в Цхинвале три месяца назад. В этот раз прибыл девятого числа, участвовал в зачистке. Сейчас, вроде бы, собираются чистить грузинские села на Транскаме, выбивать засевшие там остатки грузинской армии. Выходим большой колонной. Псковские десантники, шестьсот девяносто третий полк, самоходная артиллерия, танки. Городе уже забит российской техникой, она рассредоточивается по позициям. Но большая часть все ещё на марше. Убитого грузина так и не сожгли — труп до сих пор валяется на повороте. Из рощи пахнет уже совсем тошнотворно. Там грузин накрыла наша авиация. Над головами летают два штурмовика. Против солнца их плохо видно, но все же замечаю, как темно-серый силуэт отрабатывает по предгорьям в Грузии. По нему тут же отвечают ракетами — две, три, четыре штуки. Что-то серьезное, дымные следы чертят через полнеба. Наверное, те самые «Буки». Не попадают. Но ракеты с этого момента взлетают постоянно. Долго стоим, пропускаем танки — штук тридцать, не меньше. Они выползают из рощи и идут в голову колонны. — Есть! Сбили! — на соседней мотолыге все вскакивают, смотрят в небо, задрав головы. Тоже смотрю. Ни черта не видно. — Что там? — Сбили! Рядом с хвостом разорвалась! Летчики катапультировались — оба… В той стороне, откуда взлетали ракеты, поднимается столб белесого дыма. Упал… Ожидаю, что сейчас пойдем за летчиками, но это только в американском кино так — спасательные операции и «Черные ястребы». В российской действительности — упал и упал. На дороге — сожженные и разбитые легковушки. Одна раздавлена танком в лепешку. Потом пошли сгоревшие БМП. Наши. Те самые, из 58-ой, попавшие в засаду. Говорят, что из тридцати бэх здесь остались 25. Я насчитал всего четыре. Время от времени въезжаем в пятна трупного запаха. Если останавливаемся в таком пятне, то липкая субстанция заполняет рот, нос и легкие. В кустах ещё два тела. Не наши. «Восток» идет на трех БМП, трех мотолыгах и двух «Камазах». Мотолыги вместе с водителями приданы Российской армией. БМП трофейные — грузины бросили их во время зачистки. На бортах надписи белой краской — «чеченцы», «ямадаевцы», «Восток». Рядом сидят Ваха — лет тридцати пяти с бородой и в зеленой исламской шапочке, Артур с золотыми фиксами вместо передних зубов, Ибрагим — угрюмый снайпер с лицом бандита и Хитрый — веселый шаристый парень. Все молодые, не больше тридцати, все пришли в батальон в 2003 и войну не застали. С Хитрым мы сходимся особенно легко. С остальными не знакомлюсь. Ехать на броне с ямадаевцами, мягко говоря, непривычно. Стараюсь поменьше разговаривать. По виду — чистые головорезы: бородатые лица, зеленые повязки. Идем под крики: «Аллаху Акбар!» Чеченцев аланы встречают как освободителей. Один дед притащил пятидесятилитровую бутыль вина. Российская армия, наоборот, смотрит неприветливо. На отклики не отзывается. В лучшем случае провожает равнодушно, чаще — недружелюбно. Очень редко кто-нибудь из срочников улыбнется. Нас обгоняют две машины. Там тоже бородатые люди с зелеными повязками. Чеченцы приветствуют друг друга весьма прохладно. -Кто это? — спрашиваю Ваху. — Кадыровцы. «Запад». Тоже здесь… Видно, что отношения напряжены. Больше о «Западе» ничего не слышно. Потом один из замов Ямадаева рассказал, что кадыровцы в Грузию не пошли: плюнули на все и со словами «Это не наша война» развернулись и ушли назад. До Хетагурово — большого осетинского села, последнего перед грузинским анклавом — доходим без проблем. Село брошено, все дома заперты, жители ушли. Хетагурово сначала обстреляли грузины из минометов, а потом херакнули «Градом» наши — уже по грузинам. Видимо, все по окраинам — центральная улица абсолютно целая. Разрушений не видно. И церковь стоит. Шаримся по дворам, ищем исключительно колодцы. В дома никто не заходит, не мародерствует. Колодец находим дальше на центральной улице. Быстро набираю воды — наша мотолыга уже на ходу. Получается всего грамм семьсот. На всех — меньше, чем по глотку. Когда уже почти выезжаем из села, появляется разведка — с хвоста. Вовремя. Уже всех, кого можно было, сожгли бы. По дороге какой-то мужик на мотолыге носится взад-вперед и ищет артиллеристов. — Мужики, САУшки где? — Да хрен его знает. Были где-то… — Бл…ь, я ж говорил, что это не наша колонна! Все как обычно, в общем. Ни связи, ни карт, ни ориентации на местности, ни понимания обстановки и задач, неясно обозначенные маршруты движения, отсутствие данных о противнике или даже о том, через какие села едем. Хетагурово — это где вообще? Это грузинское село или осетинское? Здесь есть противник или нет противника? Здесь есть наши или нет наших? Да хрен его знает, товарищ прапорщик. Впереди какое-то село. За чинарами, километрах в двух, длинные белые постройки коровника. На повороте видно, как колонна вползает в село. Тут же раздается взрыв, над деревьями вырастают жирные клубы черного дыма. У коровника замечаю вторую мощную вспышку — не гранатомет, что-то посерьезнее. Второй взрыв. Дым становится жирнее. Мать твою! Неужели подбили? Мчимся в село. Из него в спешном порядке выходит наша техника и пехота. На поле уже развернута батарея саушек, долбят по двум кирпичным домам слева. Хорошо так долбят. Над домами вовсю развевается грузинский флаг. Но пока оттуда никто не отвечает, вроде. Перед самым въездом дорога растраивается — одна улица идет прямо, одна налево и одна направо, мимо водонапорной башни. Горит справа. Там начинается бой, заработали танки. Спешиваемся, бежим вдоль канала. Там, где горит, уже во всю стрельба. Понеслась война. Даешь буги-вуги1. Don’t you want somebody to love? Давай, журналюга, пора за работу. Делаю несколько кадров. Почти весь батальон «Восток» вошел в село, и их там поприжали. Осталась только наша группа. По перекрестку начинают бить танки. Огонь сильный. Замечаю летящий на меня осколок. Шаг в сторону: — Внимание, осколок! Он шлепается по земле, пару раз подпрыгивает и тормозит о берец Руслана. В режиме «лежим-бежим» продвигаемся к водокачке. Чуть задерживаюсь, снимая стреляющие саушки. Группа уходит вперед. Бегу за ними. Заходим в зону обстрела. То ли обстрел, то ли танковое сражение, не поймешь. Огонь очень плотный. Осколки сыплются как град. Продвигаемся по канавке. Войти в село нам не дают — около водокачки накрывает уже напрямую. Снаряды ложатся метрах в двадцати, не больше. Головы не поднять. Под таким огнем я ещё никогда не был. Спасает насыпь вдоль канавки. В правое бедро на излете попадает осколком. Удар сильный. Но не ранило, поцарапало. Зачем-то фотографирую свою пробитую штанину. Правая. Это уж как водится. Правая нога у меня невезучая. Не было ещё случая, чтобы я куда-то съездил и не заработал в неё дырку. Делаю ещё пару кадров. Больше не получается, через каждые 10 секунд приходится нырять лицом в землю. Коровник прямо перед нами. Стрелковое оружие пока вроде не работает, но чуть дальше в селе бой сильный. Чеченцы обрабатывают коровник и «зеленку» из подствольников. Ползком пытаемся пробраться к перекрестку. Нет, все-таки нас видят — огонь прицельный. Черт, почему у меня нет каски? Квартиру за каску! Пытаюсь закрывать голову руками, но прям-таки физически ощущаю, насколько человеческая плоть мягче железа. Пробьет. И голову тоже. Становится страшно. Воздух напичкан металлом. Рев от разрывов дикий. Слышим крики — раненый. Двое тащат третьего. Очередной залп. Земля в рот. Шлепанье осколков. Вскакиваю и перебегаю к ним. Терек. Пробило ногу. Дырка с два пятака. Жгут уже наложен, но кровь все равно идет ровными сильными толчками. — Бинт сможешь наложить?-то ли Артур, то ли Ваха. — Да! Смогу! Давай бинт! Под огнем перевязать получается плохо — опять накрывает, то ли «Град», то ли кассетный миномет, то ли одновременно вдарили стволов из десяти. Здесь насыпи уже нет, лежим в открытом поле. Не знаю, что закрывать: фотоаппарат, голову или Терека. Плюхаюсь слева от него, ближе к разрывам, фотоаппарат под себя. Хреново. Так я совсем высокий получаюсь. Кое-как накладываю бинт, примотав и траву. Нога сломана, ранение, кажется, сквозное. — Надо выносить! — опять, то ли Артур, то ли Ваха. — Давай, грузи на меня! Накидывай на спину! Не получилось. Опять мордой в землю. В этот раз совсем уж как-то сильно. Рвется один за другим секунд двадцать. Все, п…ц. Черт. Это последняя война для меня. Хорош. Точно. Ну, его на хрен. Полуползком тащим Терека за руки. Он тяжелый. Пытается помогать здоровой ногой. Потом тащим бросками метров по пятьдесять, между залпами больше не получается. Мотолыга рядом, метрах в пятидесяти. — Тоха! Тоха! Водила! Мотолыжник, ты где? Мотолыжник!!! Видимо, под гусеницей прятался. Мотолыга взревывает, разворачивается, и мчится на нас задом. Когда до Терека остается метра два, истошно орем. Стой, стой, ****, раздавишь! Вскакиваю и упираюсь сначала руками, а затем плечом в корму. Терек лежит под ногами, не могу найти точки опоры. Как будто смог бы остановить иначе… Мотолыга сдвигает меня назад, начинаю заваливаться под гусеницы. — Стой! Стой, б…ь! Стой, ****!!! Все-таки Тоха хороший водитель. Отлично чувствует машину. Гусеница останавливается сантиметрах в восьмидесяти от головы Терека. Не знаю, что он пережил — не смотрю на него. В отсеке навалены ящики с боеприпасами и зипами — как всегда кое-как. Одни острые углы. Ну, почему нельзя уложить по-человечески? Выкидываю несколько штук, поднимаем Терека, закидываем в десант. Перебитая нога подламывается в голени, он стонет. Опять разрывы. ***ха-муха, только бы сейчас не накрыло. Как на ладони все. Только бы дали выйти из-под огня. Сожгут ведь, ****. Не доедем же. Сожгут. Прыгаю пузом на броню, распластываюсь: давай, давай, обороты! Медики стоят в полукилометре. Проезжаем группу журналистов, машу рукой. Руки по локоть в кровище. Сразу за нами из боя начинают таскать раненых. Привозят ещё полную бэху, шесть человек. Все восемнадцатилетние пацаны, пехота. Один обожжен. Называет фамилию — рядовой Савелин из Рязани. Просит курить и пить. Прикуриваю сигарету и вставляю ему в губы. С водой сложнее. У второго в руке тонкая щель сантиметров семь длиной. Перебита артерия. Кровь идет сгустками. Запах у неё такой… Как в мясной лавке, свежатины. Третьего несут — ноги перебиты. Четвертый… Четвертому здоровый осколок ударил в грудь, рассек ткани и чуть не дошел до легкого. Огромная зияющая дыра. Красное мясо. Но парень идет сам — в шоке ещё — и легкое, кажется, не задето. Повезло. Фотографирую. Фотоаппарат заляпан Терековской кровью. Подхожу: — Ты как? Он вдруг расплывается в улыбке: — Нормально. Болит. Захорошело от промедола. Смотрю, как его грузят в «шишигу». Странная война. Я, русский, ветеран двух чеченских кампаний, в Грузии, в Южной Осетии, в грузинском селе, вытаскиваю из-под огня грузинских танков командира взвода чеченского спецназа — офицера российского ГРУ. Сказал бы кто в 99-ом… — Ну что, Тоха, назад надо. Ничего не поделаешь. Поехали. — Поехали, — соглашается он легко. Молодец парень. Возвращаемся к перекрестку. Село, оказывается, называется Земо-Никози. Батальон уже выходит. С собой ведут двух каких-то помятых мужиков. Пленные. Грузинские резервисты. В селе остались ещё пехота и корреспонденты — Орхан Джемаль из «Русского Newsweek» и съемочная группа РЕН ТВ во главе с Андреем Кузьминовым. Чуть позже выходят и они. Дают расклад — в Земо-Никози заскочили дуриком, задачи чистить грузинские села, оказывается, никто и не ставил. Шли сразу в Гори. Заблудились просто. Потому и вошли походной колонной. В середине села колонну разрезали надвое — подбили два танка, БМП и «Урал». Головная часть осталась в селе, ещё часть ушла по другой улице и тоже осталась там. «Восток» дошел до танков, но дальше продвинуться не смог — саушки. Плюс стрелковое оружие. За танками сидел грузинский корректировщик. Когда его убили, огонь сразу прекратился. Артиллерия так и не начинает работать по селу. Грузины тоже молчат. Над казармами попрежнему развевается грузинский флаг. Блин, его чего, не видно что ли было? Отходим на полкилометра и становимся лагерем у канала. Восемь раненых: двое чеченцев — Терек и Ибрагим, оба в ноги — и шестеро солдат. Все с пехоты. И девять убитых. Два завернутых в плащ-палатки трупа вывозят на броне. Пленных кладут лицом вниз и связывают руки. Подхожу. — Ребят, что с ними делать будете? — В «Камаз» грузить будэм! Груз 200 делать будэм! Черт… Только этого не хватало. Иду к Ямадаеву. — Сулим, прошу тебя, не режь их… — Ты что, с ума сошел? Кто их резать собирается? — видно, что он ошарашен моей просьбой. Возвращаюсь к пленным. Те смотрят, как затравленные собаки: — Что, умирать будем? — Нет. — Что, поживем ещё? — Да. Поживете. Пленные — обычные крестьяне. Одного взяли около убитого корректировщика — вроде как охранник, но охранник из него никакой, сразу видно. Второй вообще шел в дрова пьяный по селу с гранатой, и орал, что Саакашвили дурак. Ополченцы пытаются попинать пленных, но чеченцы мягко отводят их в сторону — не надо. Дают им еду, сигареты, воду. Сдавать их собираются кому угодно, только не осетинам — застрелят сразу. Пропаганда насчет того, что русские мародерничают, а чеченцы режут головы всем подряд — такое же вранье, но уже с другой стороны. Российская армия по отношению к мирным жителям ведет себя крайне корректно. Орхан рассказывает, что в селе, когда их совсем уж прижали, рассыпались по подвалам. В подвалах банки с компотом. Вскрыли одну. На её место чеченец положил сто рублей: «Чтоб ни одна сволочь не сказала, что я мародер». Отношение к пленным — точно такое же, как в самом начале первой Чечни. Живут с нами, едят то же, что и мы, имеют все то же, что и мы. Ненависти ещё нет. Надо заканчивать всю эту бодягу, пока она не пришла. Ночь проводим в поле. Я заснуть не могу. Штурмовики постоянно бомбят что-то в Грузии. Вспышки разрывов освещают небо сериями мощных долгих всполохов. Похоже, Гори — звук не доходит, далековато. Представляю, что чувствуют там сейчас дети. Представляю, что они чувствовали в Цхинвале. Слева, со стороны Цхинвала, при свете фар идет колонна. Кто-то говорит, что это 71-ый полк — вроде, в штабе о нас все-таки знают и выслали подкрепление. А справа, со стороны Грузии, в ЗемоНикози стягиваются танки. Судя по звуку — дивизия, не меньше. Гул не прекращается ни на минуту уже часа четыре. ***ха-муха, что ж здесь будет-то завтра? Курская Дуга? Из села по пролетающим «сушкам» бьют из НСВТ. Сдуру, не иначе. Самолетов вообще не видно, они проходят на большой высоте. Но бьют совсем рядом. Метрах в пятистах. В самом селе раза три-четыре вспыхивают то ли краткосрочные перестрелки, то ли просто стороны обрабатывают огнем пространство перед собой. Прямо на перекрестке загорается какой-то дом. В нем рвутся боеприпасы. Совсем уж под боком. В «Камаз» залезает ещё один парень. Чеченец. Парень перебирает вещмешки, пытается найти свой. И вдруг начинает говорить. — Я у Сулима был командиром взвода. У меня в подчинении было пятьдесят четыре человека. Когда начались все эти терки с Кадыровым, пятьдесят один человек тут же перешел к нему. Я остался с тремя. Мне предлагали новую «десятку» и сто тысяч, чтобы тоже перешел. Я отказался. Тогда они взяли мою жену. Потом взяли и меня. Две недели держали. Привезли куда-то. Завели во дворик. Там на столе уже инструменты разложены. Наручники, дубинки. Палка такая, с набитыми в неё гвоздями. Требовали сказать, куда я отвез Сулиму трупы. Оружие я отвозил, а про трупы ничего не знаю. Тогда, говорят, мы тебе сейчас эту палку в зад засунем. Засовывайте, не знаю я ничего ни про какие трупы. Приковали наручниками, стали бить дубинкой-по почкам. Потом отпустили, дали сутки, чтобы я пришел и показал место. Мне удалось освободить жену — у неё дядя в ОМОНе работает. Отвез её в Дагестан, спрятал. Сам теперь живу на базе в Гудермесе, за ворота не выхожу. Я детдомовец, у меня тейпа нету. Но они адрес жены все равно вычислили. Заставили её написать отказ от дачи показаний. Я тоже написал отказ. Вот так вот… Говорил он долго, со всеми подробностями. Мы сидели, слушали, открыв рты. Когда он выпрыгнул из кузова, крикнул ему в спину: — Зовут-то тебя как? — Иса. Мнение о ямадаевцах я изменил. Это не армия, это семья. Остались только те, кто не ушел к Кадырову. Все воюют великолепно, хотя и много молодых, для которых это был первый бой. Подрастерялись чуть-чуть, но все равно — по ним танками долбят, а они вперед прут. В батальоне не только чеченцы. Есть калмыки, кумыки, русские и даже грузины. Переводчики. Танки в селе по-прежнему гудят. Но по «сушкам» больше не стреляют. Видимо, не хотят демаскироваться. С нашей стороны время от времени взлетают осветительные ракеты. Пытаюсь разобрать что-то в их мерцании, но ничего, кроме мертвого села не видно. Дом на перекрестке дотлевает. Часа в четыре танки идут на нас. Свет прожекторов, дергаясь, ползет по улице к перекрестку и выползает на мост. А на самом перекрестке какая-то сволочь стоит и машет танкам фонариком. Сраные резервисты! Какую подлянку затеяли! Вскакиваем и бежим куда-то. Навстречу бегут ямадаевцы. Разворачиваюсь и бегу с ними. Кто-то залегает и берет оборону. С автоматом. Кто-то разворачивается и бежит обратно. Я тоже бегу обратно к «Камазу». Потом опять к реке. Броуновское движение нарастает. Оружия нет. Про танкистов как-то не вспоминается. Первый танк, ревя всеми своими движками и гусеницами, поворачивается в нашу сторону. Все, п…ц. Руки сами тянутся к «мухам». Хватаю сразу две. Тут же бросаю. Нельзя мне, нельзя, я ж, б…ь, дитя света, я не могу брать оружие! Нельзя мне воевать! Где Юра? Он может! Второй и, кажется, третий танки ломят через сады прямо на батальон. В штабе Ямадаева все тихо — залегли. Между арыком и дорогой метров двадцать земли. Подавят все гусеницами на хрен. Даже стрелять не надо. За дорогу нельзя, там уже наверняка резервисты со своими гранатометами. Залегаю в какой-то ямке. Рядом Артур с пулеметом. Лицо растеряно, но не в ужасе. Становится чуть полегче — все-таки пулемет, все-таки хоть что-то… хоть что-то… Второй танк вылезает из садов, вползает на бровку арыка и останавливается. Первый тоже стоит на перекрестке. Прожектор светит вовсю. За ним выстраиваются остальные. Цепью что ли пойдут? В психическую? Или, правда, гусеницами давить будут? Почему-то никто не стреляет. На перекрестке раздаются маты. Откидывается люк, кто-то спрыгивает на землю. К нему идет человек с фонариком. Русская речь. — Танкисты? — Да, да… Обнимаются. Свои. Руки рассла***ются, тепло оплывает, сигарету срочно… Эти пять танков, оказывается, из той, первой части колонны, которую вчера отрезали в селе. Это они обозначали себя из НСВТ, а наши светили им ракетами и выводили по рации. Первый вывел сержант Савранский. Остальные — майор Виктор Баранов. Село пустое, грузинская армия ушла, если кто и остался, то только резервисты, но и те не показываются. Десантников тоже нет — тоже куда-то ушли. Но где-то в селе ещё гуляют пять наших БМП. Баранов рассказывает: — Нашли нашу колонну. Пристроились в хвост. Едем. Колонна вдруг останавливается, с головного танка спрыгивает командир и идет ко мне. Смотрю, а он в натовской форме. Даю команду навести на головной танк, сам в
  • +8
  • 22 декабря 2008, 15:14
  • mangust

Комментарии (3)

RSSсвернуть /развернуть
+
+4
Где обещанная масштабная программа перевооружения? Где профессиональная армия? Где нанотехнологии? Где информационные системы, где РЭБ, где пеленгаторы, где супергетеродинный тепловизор, уже лет пять как разработанный в МВТУ, способный различать цели за бетонной стеной метровой толщины и изначально (!) предназначенный на экспорт? Где этот ваш сраный «Глонасс», на котором поворот на Земо-Никози указан правильно, а не как по звездам? Где БТР-90, где танк «Черный орел», где вертолет «Черная Акула», где штурмовик «Беркут», где БМД-4, где «Тигр», где «Водник», где «Мста-С», которыми вы так хвастаетесь на параде? Где-пулемет «Корд», где автомат, «Абакан», где комплекс «Винторез», где комплекс защиты танков «Арена», разработанный 16 лет назад и за шестнадцать лет не закупленный Минобороны ни в едином (!) экземпляре — при том что американцы берут её у нас пароходами? «Арена» предназначена как раз для защиты танков от ПТУРСов. Если бы она была на вооружении, то, по крайней мере, три мальчишеские жизни в этом Земо-Никози были бы спасены! Где она? Где новые гранатометы, про которые все уши прожужжали по РТР? Где беспилотники, ночники, РЛС? Где не ломающиеся мотолыги? Почему последний раненый, которого мне пришлось выводить, был лейтеха, разбившийся под Джавой — у мотолыги просто отказали на спуске изношенные тормоза! Где бинты, где жгуты, где промедол? Где хотя бы просто каски? И где деньги, ушедшие на все это?

действительно где, бл… дь??????7

зы
фото здесь:http://noviny.narod.ru/A0002016.ht
ml
avatar

Bylka_Hleba

  • 22 декабря 2008, 17:09
+
0
В ссылке ошибка правильная — noviny.narod.ru/A0002016.html

То же, но в большем разрешении www.navoine.ru/forum/viewtopic.ph
p?t=112 
avatar

mangust

  • 22 декабря 2008, 17:37
+
0
Жестокая реальность… так сказать наша современая история!!! К чему мы дальше придём, даже и подумать страшно… bc
avatar

Inok

  • 22 декабря 2008, 18:02

Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Валидный HTMLВалидный CSSRambler's Top100